 |
 |
| ГОРОСКОП |
 |
|
|
| |
| ПОГОДА |
 |
|
| |
|
 |
| Иван Менджерицкий DOLCE VITA |
 |
|
Когда он просыпался, сознание приходило к нему всегда с чувством тревоги на несколько секунд или долей секунды. На мгновение он замирал и тут же улыбался. Он не столько слышал, сколько ощущал ее дыхание. Дыхание было ровным.
В комнате стояла кромешная тьма, но чтобы увидеть ее лицо ему не нужен был свет - он знал его до каждой черточки, каждой точечки.
Он знал, что она спит на правом боку, смешно подтянув одеяло к подбородку. Левая рука всегда лежала на одеяле. Запястье было тоненьким, как у девочки, казалось невероятно хрупким, беззащитным. И она вся казалось ему такой.
Теперь предстояло бесшумно подняться. Он давно уже не был толстым, но по-прежнему оставался неуклюжим. И что-то обязательно падало и грохотало. Она не просыпалось, а только вздыхала во сне, и он мысленно осыпал себя чудовищной бранью. Она очень удивилась бы, если бы узнала какие слова есть в его лексиконе.
"Мы - мушкетеры короля, - напевал он про себя, свою любимую песенку, - мы идем и поем..." Настроение было отличным.
Несколько секунд он рассматривал себя в маленьком зеркале, висевшем в ванной, и производил несложную опись: одна шикарная лысина, одна седая короткая борода, два глаза, все еще смотрящие на мир с любопытством - словом, герой-любовник.
Через 30 минут он уже катил на работу. Часы показывали половину пятого. Конечно, можно было выезжать и позднее, но потом с каждой минутой движение становилось все интенсивнее, опасность невероятно возростала. Большую часть пути ему предстояло катить навстречу потоку машин, и какой-нибудь нерадивый водитель мог попросту вовремя его не заметить. Правда, над его инвалидной коляской развивался флаг, здорово напоминающий пиратский. Маленькая шутка. Он знал, что люди любят шутки, когда те их не задевают.
Надо было подняться по 178-й улице навстречу движению, как бы въехать на мост Джорджа Вашингтона. И проехать вперед метров 100. Машины в ужасе от него шарахались. Потом нужно было завернуть налево и спускаться по изгибающейся дороге к West Side. Это уже было значительно проще - он ехал по движению в потоке машин. Теперь надо было пробиться на крайнюю левую полосу -
в середине изгиба ему предстояло остановиться, повернуться в коляске, проверить хорошо ли ремни его держат, не подведут ли в самый отвественный момент. Пауза. Нужно было сосредоточиться, закрыть глаза, как когда-то на помосте перед штангой.
"Ты закрываешь глаза,- учил его Михалыч 50 лет назад, - и мысленно медленно поднимаешь штангу, ощущая каждую свою мышцу в каждое мгновение. Тело бывает умнее головы, оно все запоминает. И потом, когда ты возьмешься за гриф штанги, все пойдет как бы само собой: руки ее будут резко выбрасывать вверх, а тело будет нырять под нее в глубоком приседе. Главное не дать ей потянуть себя вперед или завалить назад. Удержи. Терпи, но удерживай. Все. Осталось только распрямить колени".
Он открывал глаза, неторопливо приподнимался на коляске, брался руками за верхний край барьера, разделяющего дорогу на две части, и подтягивался на руках вверх. Все выше, выше, выше, поднимая за собой коляску, намертво привязанную к нему ремнями. В самый последний момент надо было изловчиться так, чтобы и он сам, и коляска оказались как бы параллельно над поверхностью довольно широкого барьера, а уже потом медленно опуститься на него, проверяя, чтобы коляска стояла на нем ровно, свешивая по бокам колеса.
Все. Сделано. Можно отдохнуть. Лет десять назад ему бы такой номер ни за что бы не удался. Сил бы не хватило - очень уж весил много, и мышцы жиром заросли. А сейчас словно вернулся в свои 20 лет. Ощущать это было приятно.
Он сидел какое-то время, закрыв глаза, как на постаменте, возвышаясь над потоками машин. И думал о ней. Он думал о ней постоянно, с невероятной любовью и непроходящем любопытством и видел, как при замедленной съемке, каждый поворот ее головы, движение рук, меняющиеся выражение глаз. Этот фильм он смотрел постоянно, давно присудив ему все Оскары Голливуда и Золотые Пальмовые Ветви Канн.
"Ну, пора", - говорил он себе, пристраивая рыболовное удилище с кружкой на конце (только что оно было пиратским флагом) таким образом, чтобы кружка находилась на уровне окон проезжащих мимо машин.
Потом он доставал банджо из сумки, притороченной к передку коляски. И начинал тихонько наигрывать, прямо скажем, несложную мелодию. Он чувствовал, как пальцы приобретают гибкость и еще через несколько минут он начинал петь, похоже одному ему известную, песенку:
Наш Сэми уехал,
Уехал от скуки,
Наш Сэми уехал
В далекий Кентукки.
Уехал давно он,
Его нам не жалко.
Наш Сэми уехал
К зеленым лужайкам.
Он хорошо себе аккомпанировал, но вообще-то по-настоящему мог сыграть только одну эту песенку. Когда-то он думал о расширении репетуара. Потом сообразил: во-первых, неизвестно слышат ли его водители, во-вторых, даже застряв в большой пробке, что было очень редко, они не смогут песенку дослушать до конца.
Иногда он вдруг ловил обращенный на себя чей-то любопытный взгляд. И тогда он прямо смотрел в глаза этому человеку, и тот понимал, что сумасшедший нищий с банджо ему просто чем-то напоминает одного человека, который вдруг исчез. Одни говорили, что он умер, другие, что убили, а третьи уверяли, что он вернулся в Россию.
Он не боялся быть узнанным. Он боялся, что узнают ее. Вот этого он не хотел ни за что на свете.
Вечерами они изредко оказывались в небольшом сквере, который был недалеко от дома, где они жили. Она садилась на лавочку, а он устраивался в коляске напротив.
Издалека было видно, что они очень оживленно разговаривают и часто смеются. Это было странно, потому что после болезни она не могла говорить.
"Наш Сэми уехал", - заводил он в очередной раз, поглядывая на часы, улыбался, представляя как она открывает глаза и, может быть, потягивается ото сна. Он знал по минутам, что она делает.
Он никогда не вспоминал прошлое. Мало у кого что было в жизни. Он не верил, что Господь ее творец. Он считал, что каждый создает ее сам. И надо признать, что не дурные твои качества, а как раз хорошие, часто лежат в основе твоей беды.
Она была удивительно доброй и щепетильной. Главное - никого не задеть, никому не причинить ни малейшего неудобства. Вот жизненное кредо. И еще надо было всем помочь.
И тому человеку она помогала. Кто-то ее попросил об этом. Она не была наивна и понимала, что тот человек запросто может ее подставить. Но она видела, что у него большие проблемы и что он нуждается в помощи.
Он воспользовался какими-то ее документами, бланками, нет, не выкрал, она их дала ему сама и подписала даже. В результате кто-то погиб. Началась невероятная тяжба, и ее коллеги-конкуренты замечательно обтяпали это дело.
Ее приговорили к трем годам тюрьмы и огромному штрафу. Через два года после очень тяжелой болезни выпустили.
Эти два года были самыми черными в его жизни. Он на все махнул рукой. В результате попал под нож хирурга. Диабет. Ампутация.
Ну, чего вспоминать об этом. Уже три часа и пора домой. Все-таки спукаться вниз, куда легче, чем взбираться на этот барьер. Через 15 минут он будет дома и увидит ее.
И весело распевая "Мы - мушкетеры короля, мы идем и поем...", он катил мимо машин, застрявших в трафике, ощущая силу, молодость и счастье.
|
|
 |
|
 |
|
